Крутите страницу дальше

Новости

О поэзии, консорции и логике...

«Сын Анны Ахматовой и Николая Гумилева, переживший четыре ареста и два лагерных срока, солдат Великой Отечественной, участник штурма Берлина, историк с уникальной судьбой и странной, полной тайн и загадок личной жизнью» - Лев Николаевич Гумилев был узником Норильлага (1939-1943). Образ Поэта в будущем спектакле «Жди меня… и я вернусь» основан на воспоминаниях о его пребывании здесь…

Я  этот город строил в дождь и стужу,

И чтобы он был выше местных гор,

Я камнем сделал собственную душу

И камнем выложил дорог узор…

Свой арест в ночь с 10 на 11 марта 1938 года он связывал с лекцией Л.В. Пумпянского в ЛГУ о русской поэзии начала ХХ века: «Лектор стал потешаться над стихотворениями и личностью моего отца. «Поэт писал про Абиссинию, а сам не был дальше Алжира…» Не выдержав, я крикнул профессору с места: «Нет, он был не в Алжире, а в Абиссинии!» Пумпянский снисходительно парировал мою реплику: «Кому лучше знать – вам или мне?» Я ответил: «Конечно, мне». В аудитории около двухсот студентов засмеялись. В отличие от Пумпянского, многие из них знали, что я – сын Гумилева»… Далее последовали донос, следствие. Гумилева обвинили по статьям 58-10 (контрреволюционная пропаганда и агитация) и 58-11 (организационная контрреволюционная деятельность) УК РСФСР. Особое совещание при НКВД приговорило к 5 годам лагерей…

«Осенью 1939 года баржа, наполненная зэками, достигла Дудинки. Здесь начиналась самая северная в мире железная дорога, которая шла на восток, вдоль 70-й параллели. Длина ее была 102 километра, и вела она в будущее, а точнее, в рождавшийся город Норильск. Тогда в нем было четыре дома из бутового камня, малый металлургический завод с обогатительной фабрикой, силуэт которой на горизонте напоминал средневековый замок, и два скопления бараков, вмещающих около 24 тысяч заключенных…» (Из воспоминаний Л.Н. Гумилева «Довоенный Норильск»).

Первое время после этапа, пожалуй, самое страшное: истощение, общие работы, барак «самых отпетых урок»  с выбитыми окнами… Воистину, надо быть пассионарием, чтобы все, выпавшее на долю, пережить... Но примечательно, что сам Лев Николаевич о лишениях, тяготах, болезнях того периода не вспоминал: «только во сне иногда приходится видеть серую пелену тюремной безнадежности… и это всегда кошмар…» Его зарисовки тундры полны поэзии: «полярная равнина… осенью тонула в снежном сумраке, зимой – в синей полярной ночи.. В природе абсолютной темноты не бывает. Луна, звезды и разноцветные отблески полярного сияния показывают человеку, что он на Земле не одинок…» или «О, как прекрасен заполярный июнь! Солнце всегда висит над горизонтом, а тени кустов длинными полосами тянутся по воскресшей земле…»; и еще «В сентябре тундра желтеет и становится еще прекраснее. Это золотой ковер, в который инкрустированы сапфиры озер. Жаль только, что эта пора недолга… Природа совершает свой путь неуклонно, не то что люди в глубине бараков» Зима же его, точно, тяготила и лишала сил, о чем свидетельствует косвенно такой эпизод: «Когда после взятия Берлина, я беседовал с немецким физиком и рассказывал ему про Таймыр, он попробовал сопоставить мой рассказ с сочинениями Джека Лондона. Я возмутился и вскричал: «Alaska ist Kurort!». И действительно, изотерма Аляски проходит через Байкал, а более красивого и благодатного места я в жизни не видел. Нет, Таймыр серьезнее»

Таймыр был, конечно, испытанием, посерьезнее, чем Аляска, еще и потому, что не раз жизнь Поэта подвергалась здесь смертельной опасности. Например, как геотехник он много раз спускался/поднимался в штольне Рудной горы по так называемым «пальцам» - бревнам, внедренным по периметру выработки,- хватаясь за них и подтягиваясь/повисая  на руках. Однажды на высоте 14 метров потух фонарь, и таки настигла кромешная тьма. Оставаться на месте было нельзя (задушили бы газы при отпалке), а двигаться – слишком рискованно (внизу – острые края каменных глыб). Он было протянул ногу по памяти вниз (до следующей «ступени») – и тут зажглась лампочка, он увидел, что шагает в пустоту… «До сих пор я вспоминаю эту минуту с ужасом… И все же в шахте было лучше, чем наверху…»

Быт «наверху» устраивался по нехитрым, но суровым законам, шансы З/К на выживание определялись так… «В лагере баланду не «едят», а «трамбуют», избыточную кашу с маслом – «жрут», а деликатесы – «кушают». На этом принципе возникают группы по два-три человека, которые «вместе кушают», т.е. делят трапезу. Это подлинные консорции, члены которых обязаны друг другу взаимопомощью и взаимовыручкой. Состав такой группы зависит от внутренней симпатии, от поведенческого феномена комплиментарности. Благодаря знаку комплиментарности одни люди в лагере выжили и вышли на волю интеллектуально обогащенными, они сохранили приобретенных друзей и помогли друг другу избавиться от недругов, а другие, замкнутые в себе, надорвались от эмоционального перенапряжения…сломались». Согласно выработанной терминологии, «положительная комплиментарность» объединила Л.Н. Гумилева, прежде всего, с физиком, философом, писателем Сергеем Александровичем Снеговым (Штейном) и астрофизиком, профессором Пулковской обсерватории Николаем Александровичем Козыревым. В беседах с ними – уреплялась воля к жизни, зрели, отшлифовывались идеи и теории… «А ведь все начала этногенных процессов связаны с образованием консорции, с положительной комплиментарностью: пэры Карла Великого – начало Франции; рыцари Круглого стола – неудачная попытка создания Британии; «верные» царя Давида, мухаджиры и ансары Мухаммеда; «люди длинной воли» вокруг Чингиса; дружина Александра Невского... Они ведь тоже «вместе кушали»… Трудно было бы где-нибудь, кроме лагеря, сделать столь плодотворные наблюдения».

Консорция Гумилева-Снегова-Козырева была основана, большей частью, все же на пище интеллектуально-духовной. «Помню, как-то мы расположились на пригорочке Угольного ручья. Шло редкое на Севере лето – томное, теплое, тихое – сатанели комары. Мы с Львом натянули на лбы козырьки шапок, укрыли лица полотенцами, блаженно попирали спинами и задами ягельник и вели спор на какую-то животрепещущую тему: выше ли Каспар Шмидт и Макс Штирнер Фридриха Ницше и есть ли рациональный смысл в прагматизме Джеймса и Льюи, и что люди XVII и XVIII веков на порядок выше нас – особенно в литературе и музыке, об архитектуре и говорить не стоит, архитектура тех веков несравнима!»..(С. Снегов. Дуэль). «Именно рассказ Н.А. Козырева о рождении звезды из коллапса, расширении ее и превращении сначала в светящуюся новую, а затем в уравновешенную звезду типа нашего Солнца вызвал у меня ассоциацию со вспышкой этногенеза и его последующим ходом через разные фазы до состояния реликта… Впервые именно в Норильске я пришел к мысли о том, что законы природы единообразны для разных уровней ее организации: от макромира- Галактики до микромира – атома. Понадобилось более 30 лет научной работы в исторических и географических науках, чтобы подтвердить мои тогдашние догадки о мере влияния природы на историю человечества» (Л. Гумилев)

                В Норильлаге, пожалуй, все считали Льва Гумилева поэтом, и действительно, его творческая энергия была неукротима: среди уголовников он слыл «романистом» (видимо, не одну прочитанную книгу им пересказал), он сочинял сказки в стихах «Посещение Асмодея» (строки из этого произведения прозвучат в спектакле), «Волшебные папиросы», написал историческую трагедию «Смерть князя Джамуги, или Междоусобная война», посвящал стихи дамам…Однажды З/К Норильлага даже организовали… турнир поэтов: тексты авторами предоставлялись анонимно, маститые и опытные критики (а такие тоже там были) выставляли и подсчитывали баллы… И какое же потрясение испытал Лев Николаевич, когда победителем стал не он, а С.А.Снегов: на две сотые балла опередил! «Он ворвался ко мне в барак разъяренный… твердил, что я поступил непорядочно…он, это всем известно, поэт, его будущая жизнь вне литературы немыслима, а я физик, моя будущая жизнь – наука…»  «Консорционеры» чуть было не устроили дуэль, но сражаться-то было не на чем (хотелось же по-благородному!), так что отложили поединок на лучшие времена. А когда через несколько десятков лет писатель-фантаст С.Снегов пришел в гости к ученому-историку Л. Гумилеву, то, конечно, спросил: «Скажи теперь, профессор, кто из нас стал писателем, а кто ученым? Не кажется ли тебе, что в той оценке моих стихов была какая-то логика?..»

                Логика в том, что с ними случилось, точно, была…

 

Образ Поэта в спектакле воплотит артист Павел Авдеев.