• Главная
• Афиша
• Галерея
• Персоналии
• Пресса
• Связь

САМЫЙ СЕВЕРНЫЙ ...

ДАЙДЖЕСТ КРИТИКИ последних лет

 

Раздел обновляется

 

2000 г.
Премьеры: «Сказка Арденнского леса» Ю. Ким ( 27 марта 2000 г.; затраты на постановку- 214 тысяч рублей), «Коварство и любовь» Ф. Шиллер ( 28 октября 2000 г.; затраты- 317 тысяч рублей).

Фестивали: «Театральная весна» в  2000 г. «лучшая работа режиссера»- «Домик в Коломне»).

Гастроли: в 2000 г.- полномасштабные гастроли в Краноярске.

Из отзывов: «Творческий азарт, с которым А. Зыков работает над своими постановками, его фантазия, а также скрупулезнейшая работа с артистами заставляют вспомнить многое из того, что мы читали о Вахтангове, Таирове, Мейерхольде» (Заслуженный работник культуры РФ В. Евграфов). «Вполне понятно и объяснимо пристрастие Зыкова к театру броскому, зрелищному, омузыкаленному, к «театру представления». Кто хоть однажды побывал в Норильске, кто видел этот промышленно- тундровый пейзаж, кто пережил полярную ночь- тот Зыкова поймет» (Э. Ванюкова, член секции театральной критики при Красноярском отделении СТД РФ).

2001 г.
Премьеры: «Школа с театральным уклоном» Д. Липскеров ( 12 января 2001 г.; затраты- 132 тысячи рублей), «Шут Балакирев» Г. Горин ( 1 апреля 2001 г.; затраты- 716 тысяч рублей), «Загадка курочки Рябы» М. Бартенев, А. Усачев ( 25 декабря 2001 г.; затраты- 44 тысячи рублей).

Фестивали: в 2001 г. спектакль «Домик в Коломне» был приглашен на Всероссийский Пушкинский фестиваль ( г. Псков),«Театральная весна»-  номинации «лучший режиссер», «лучшая мужская роль» ( 2 премии), «губернаторская премия» отданы  спектаклю «Школа с театральным уклоном»

Гастроли:  в Дудинке, а также  в Твери и Санкт-Петербурге

Из отзывов: «Едва ли не самое симпатичное и веселое зрелище на фестивале показал Норильский Заполярный театр драмы (сп. «Домик в Коломне»). Постановщик Александр Зыков и его труппа постарались возместить недостатки драматургии богатством сценической ткани. Уходя от мемориальной торжественности, создатели спектакля замахнулись на всю палитру пушкинских образов...» (Г. Дмитриев, ж. «Театральная жизнь», 2001, №5). «Норильский Заполярный театр драмы - современный театр сатиры, каким он должен быть. Нет прямолинейности, нет указующего перста и вместе с тем сейчас трудно найти творческий коллектив с такой устремленностью, с такой центробежной силой. Это действительно театр большого стиля. У него есть своя тема, унаследованная от традиционного русского театра, есть центральный конфликт (современного человека с различными проявлениями несвободы), прослеживается единая мировоззренческая установка, в которой ощутимы черты шутовства и диссидентства» (Е. Розанова, театральный критик, Москва). «Творческий тандем режиссера А. Зыкова и художника М. Мокрова позволяет каждый раз создавать завершенную картину спектакля» («Петербургский театральный журнал»).

2002 гг.
Премьеры: «Сильвия» А. Герни ( 1 февраля 2002 г.; затраты- 331 тысяча рублей).

Фестивали: юбилейная  «Театральная весна»- успех спектакля «Сильвия».

Гастроли: После пожара творческий коллектив выступал на других сценических площадках гг. Норильска, Талнаха, Дудинки.

Из отзывов:
«Театр сгорел, режиссер сломал ногу. Костюмы и декорации застряли непонятно где- пришлось переносить спектакль, выбившийся из графика «Театральной весны». Что они будут играть? Что-нибудь типа «сами-то мы не местные...»? Тонкую психологическую драму, полную экзистенциального отчаяния? А вот нет! Играют Бродвей!..
Вообще, ставить веселые спектакли, когда театр переживает не самые легкие времена- очень правильно. Так держать! Актеры играют с таким куражом и энергией, как могут только двадцатилетние (старше только замечательный Сергей Ребрий, сыгравший Грега). Играют с восторгом - и заражают этим восторгом весь зал. Недаром спектакль закончился долгой овацией, и зрители, утирая слезу, снова и снова вызывали ребят на сцену. Ну как еще их отблагодарить за этот праздник?» ( Из откликов красноярской прессы).
«Пришедший с мороза, из полярной ночи, где сера- отход дымящих труб металлургического комбината с нежным названием «Надежда»- стынет в ледяном воздухе, где неделями метет пурга, норильский зритель (в отличие от зрителя многих других больших и малых городов) вряд ли готов погрузиться в терзания Достоевского и задать себе «последние вопросы». Он приходит в театр за жизнью - и театр открывается ему полнокрасочностью декораций Михаила Мокрова и определенностью режиссерских линий Александра Зыкова. Есть «хорошо сделанная пьеса». В Норильске  я увидела театр «хорошо сделанного спектакля». Многие театры стремятся к этому, но получается как-то кособоко: то актер запнется, то штанкет заклинит, то ритм увянет. В Норильске хорошо сделанный спектакль действительно хорошо сделан.
«Сильвия» по сомнительной коммерческой поделке становится лихо сделанным шоу. По законам «заполярного Бродвея» здесь классно танцуют (Н. Реутов постарался на славу), все светится и переливается огнями постановочного пространства. А в центре- настоящая звезда, напоминающая, пожалуй, молодую Елену Яковлеву периода «Двоих на качелях». Это Анна Титова. Если бы проходил фестиваль коммерческого спектакля, я дала бы «Сильвии» Гран- при» (Марина Дмитревская, «Петербургский театральный журнал», № 32, с. 105)

 

2003 г.
Премьеры: «Забыть Герострата!» Г. Горин ( 15 января 2003 г.; затраты- 420 тысяч рублей), «Поллианна» Э. Портер ( 6 июня 2003 г. ; затраты- 298 тысяч рублей), «Очень простая история» М. Ладо ( 19 декабря 2003 г.; затраты- 187 тысяч рублей).

  Фестивали: «Театральная весна» («лучшая мужская роль» в сп. «Забыть Герострата!»); «Сибирский транзит» (номинации «специальная губернаторская премия», премия им. В. Редлих «за актерское мастерство» отданы сп. «Школа с театральным уклоном»); IV Международный фестиваль им. Федора Волкова (театр стал лауреатом правительственной премии им. Ф. Волкова «за сохранение и развитие театральных традиций»).

Из отзывов:
(О «Сильвии») «...Такого театра Ярославль не видел. Это неведомая нам до сего дня эстетика, профессионализм высокого уровня.
...В двухчасовом действе сплелись и размах лучших бродвейских мюзиклов, и поразительная точность попадания в струю музыкальной партитуры, и респектабельная лаконичность декораций, и больной нерв, свойственный русскому театру. Душевная пластика актеров поразительна. Возможность наслаждаться великолепнейшим, эстетически выверенным зрелищем и одновременно забывать о том, что ты всего лишь смотришь спектакль,- такое невозможное сочетание эмоционального экстаза могут подарить зрителю лишь Мастера с большой буквы». («Северный край», г. Ярославль, 17. 10. 03).
( О «Школе с театральным уклоном») «Два превосходных актера (Сергей Ребрий и Лаврентий Сорокин) ведут театральную игру по законам «двойного бенефиса», но за их уверенным премьерством можно угадать (и хочется предположить) тоску по несделанности и недовоплощенности жизни, театра, самих себя. Ударные и духовые инструменты, бодрящие норильского зрителя (и слава Богу, что так!), здесь заменены клавишными, а иногда вступают струнные. Это тоже постановочный спектакль, не теряющий в темпе и ритме, но, может быть, поставленный не столько для аншлагов, сколько для себя самих, он таит неуют мира за стенами театра- где снег, где дымят трубы, где человеку холодно и одиноко жить» (Марина Дмитревская, «Петербургский театральный журнал», № 32, с. 105).

2004 г.
Премьеры: «Татарин маленький» А. Поярков ( 6 февраля 2004 г.; затраты- 425 тысяч рублей), «Два старых краба с нежным панцирем» Р. Баэр ( 14 мая 2004 г.; затраты- 264 тысячи рублей).

Фестивали: «Сибирский транзит» - постановка  «Татарин маленький» была признана лучшим спектаклем фестиваля.

Гастроли: полномасштабные ( 10 спектаклей)- в Красноярске.

Из отзывов: «Татарин маленький» в постановке А. Зыкова явил пример глубокого, какого-то очень личного, а оттого и волнующего освоения современной драматургии. Он удивительно красив, изыскан и лиричен» ( Н. Старосельская, «Культура», № 24).
( О «Татарине маленьком») « Когда видишь декорации к спектаклю, возникает мысль, что фантазировать начал, в первую очередь, художник Михаил Мокров. Дом Коляй Коляича состоит из множества прозрачных стенок, с большим количеством оконных и дверных проемов. Этот мир предельно открыт для вхождения и в то же время ничего не содержит. В нем спроецировано сознание Коляй Коляича, воспринимающее, но неспособное запомнить. Здесь властвует иллюзия, в которой то и дело происходит превращение одного в другое: Елизавета Капитоновна становится женой Коляй Коляича, свидетельство о холостом положении превращается в свидетельство о браке и т.д. Знаки здесь существуют отдельно от реальности. И каждый предмет лишь фантом своего материального двойника: прозрачные часы без механизма, картины без изображения и даже на иконе - лишь силуэты Девы Марии и Младенца. Виртуальное пространство, очерченное сознанием одного героя, естественно, является замкнутым. С этим связано решение режиссера Александра Зыкова изменить сюжет пьесы (отчего она выиграла), замкнув его на повторяемости событий. А на сцене знаком цикличности становятся выстроенные в круг свечи.
Условное сценографическое решение «подсказывает» и способ существования актера. В развитии внутреннего мира героев нет психологических нюансов, как нет на сцене других цветов, кроме черного и белого. Злодеи здесь мгновенно превращаются в страждущих, страждущие в один миг - в злодеев. И так до бесконечности. И здесь нельзя не удивиться почти фокуснической способности актеров играть на контрасте. Вроде бы простой прием. А как все продумано, концептуально и мастерски реализовано!» («Под маской», Новосибирский журнал об искусстве, №3/5, 2004)
«Норильские артисты показали очень красивое, стильное, смешное и печальное одновременно театральное повествование о судьбе маленького человека, противостоящего миру корысти и лжи… Белоснежные декорации, белоснежные костюмы персонажей ( художник Михаил Мокров)- модель некоего стерильного мира, в котором даже газета-это лист, выполненный из стекла. Все изысканно, прозрачно, но невероятно загадочно: кто эти люди? Из какого они времени? Из какой эпохи? В каком таком историческом отрезке они «застряли», если жизнь протекает словно бы сквозь них? У Александра Зыкова есть, как представляется, точный ответ на эти вопросы: он насыщает атмосферу сценического действия токами «русского модерна», Серебряного века- чрезвычайно важной для нас и невероятно скоротечной поры, что оставила по себе весьма причудливый след. Не случайно на протяжении этого спектакля почти постоянно всплывают в памяти строки Александра Блока о «болотных огнях»: «Мы- забытые следы чьей-то глубины». Именно чье-то. Именно глубины. И когда режиссеру интересно разгадывать загадки, снимая с современной пьесы слой за слоем, чтобы докопаться до самого донышка, там, в самом низу, и обнаруживается старая, вечная для отечественного менталитета (как мы любим сегодня говорить) тема «маленького человека», которому некуда идти в этом враждебном, чуждом, опостылевшем мире. И именно здесь рождается пронзительная лирическая мелодия спектакля. Мы так долго  и от души смеялись над происходящим, что трудно обнаружить момент, когда под незатейливую, хрестоматийно известную музыку Шопена внезапно сдавило горло и нахлынуло чувство острой жалости к персонажам этого спектакля- таким несчастным, таким обманутым, беспомощным перед лавиной обстоятельств, обрушенных на них Роком. Из абсолютного «сора», из «жизни мышьей беготни» Александр Зыков выращивает зерна глубокого человеческого сочувствия- это ли не главное в сегодняшнем театре, кажется, совершенно утратившем вкус к сопереживанию, сомыслию?» ( «Театральная жизнь», №6, 2004)

            РЕЦЕНЗИИ, ОТЗЫВЫ

Из журнала «Страстной бульвар, 10» №3-113/2008
АЛЬТЕРНАТИВА НЕ НУЖНА
Редко выпадает критику возможность посмотреть подряд сразу девять спектаклей в одном театре. Мое первое и, без преувеличения, счастливое знакомство с Норильским  заполярным драматическим театром состоялось во время их гастролей в Красноярске.
Меня пригласили, и я пожертвовала оставшейся половиной отпуска, приберегаемой совсем для других целей. В сам Норильск, по слухам, добраться затруднительно, да и не всегда возможно. С Красноярском сообщение надежнее. Бог с ним, с отпуском! И в Красноярске не была, и Норильский театр никогда не видела. Да еще «заполярный» - так романтично! Сказать «не жалею» - не сказать ничего. По незабываемому выражению глубокоуважаемого Михаила Сергеевича Горбачева (по поводу одного спектакля МХАТа) это был «пир духа». А также «пир глаза». По поводу «глаза» - позже. Меня этот театр буквально пленил. Вот такое забытое слово очень точно выражает отношение.
Непосредственно в творчестве это стопроцентно «зрительский» театр в самом положительном смысле. Не на потребу, не в угоду, удерживая очень достойную планку, но и учитывая, что в городе театр один, и альтернативы у зрителя нет. Значит, учитывать надо все: и разность вкусов и полярную ночь, когда нужна яркость и радость. Там холодно-холодно! Там полярная ночь, ребята! Там «Норильский никель»! Там дороги на костях проложены! Там месяцами не бывает физической связи с материком! И, конечно, именно там должен был расцвести такой цветочно-витаминный, такой сиренево-малиново-апельсиново-ландышевый театр. Он напомнил мне любимую «Маяковку» в гончаровские времена. Страстную, яркую, раскованную и рискованную. А какие люди удивительные! Директор – умная, сильная, а при этом еще и красивая молодая женщина Светлана Гергарт, прекрасно знает свое дело и, по выражению Михаила Рощина, несет его «не как крест на плечах, а как корону на голове»! Главный режиссер Анатолий Кошелев – человек интеллигентный, тонкий, добрый. Может быть, недостаточно жесткий для такой должности, но не довольно ли жестокости в этом мире? Завлит Лада Шебеко сочетает в себе каким-то образом высокий профессионализм с отрешенностью от земного, кажется пришедшей из декаданса. Цеха работают, как швейцарские часы, да только нет театра в Швейцарии.
А какая начитанная, дружная, погруженная в искусство труппа! Самый настоящий коллектив единомышленников, а не «террариум», как принято шутить. Мы как-то после спектакля сидели в номере с артистами, вдруг дамы встрепенулись, убежали и привели с собой молодую новенькую артистку, которую мне не предстояло увидеть. Так привели  показать, познакомить. Мыслимое ли дело? Мы говорили с ними про все и без конца. Они смотрят канал «Культура» от корки до корки, про что-то, происходящее на других сценах знают больше меня. Они отличные артисты, а при этом еще и люди хорошие. Художник Михаил Мокров. Такого наслаждения от декораций абсолютно всех его спектаклей не испытывала никогда. Безграничная фантазия, изобретательность, мастерство, безукоризненное чувство цвета, филигранное ощущение пространства и душевное понимание Театра. Его декорации даже не говорящие, они – поющие. Я знаю, он много работает и в других театрах, не пропустите спектакль в оформлении Мокрова.
Но пора переходить к спектаклям. Как всегда пойду по афише.
«Два вечера в веселом доме» в постановке Анатолия Кошелева - это даже не инсценировка, а пьеса Вячеслава Вербина по мотивам повести Куприна «Яма». «Пьеса по мотивам» снимает обязательства, развязывает руки. Жанр зрелища я бы определила как «жестокий романс». Темная сцена открыта. В глубине - белый гипюровый полог, как над альковом. Обрамление черного и лилового шелка мрачно и чувственно. Звучит женский напев. (Кстати, не сказала про заведующего музыкальной частью Андрея Федоськина. Тоже удивительный мастер. Все его оформления очень точно и «удобно» ложатся на спектакли, их иногда не замечаешь, но чувствуешь в настроении, а иногда потом весь день напеваешь.) Девушки в белом со свечами проходят и спускаются под сцену. Потом взойдет черный занавес и откроет кругом стоящие диваны под желтым шелковым абажуром. Высоко над сценой – икона с ликом мадонны. А на сцене – женщины, увы, не матери. Но все – дочери, рожденные, конечно, не для такой жизни. Самое интересное – это отношения между ними. Основная нагрузка лежит на Женьке (Ксения Шабалина). Она молодая, симпатичная, острая, а главное – мыслящая. Но драматург внес в судьбу героини дополнительный сюжетный поворот - среди посетителей появляется ее родной отец (Ванька-Встанька — Андрей Ксенюк), который в детстве продал ее следователю-насильнику. А насильник этот, представьте себе, отец того самого мальчика, которого Женька полюбила и не стала заражать сифилисом, как прочих негодяев мужиков. Когда всплывает эта сюжетная клюква, так и слышится: «В московском областном суду своими видел я глазами, судили девушку одну, она дитя была годами». Но я следила за артистами, слушала. Разговоров много - общих, диалогов, монологов. Все как будто хотят «дойти до самой сути», дойти постепенно до последней откровенности, ища в этом спасение. Прекрасно сделаны, как куплеты в романсе, доверительные отдельные сцены для характеристики всех персонажей. До слез трогает (сюжет и в книге пронзительный) свидание Соньки (Лариса Ребрий) с женихом (Роман Лесик), у которого нет денег купить хоть час близости с невестой. Они сидят, взявшись за руки, на этом шелковом бордельном диванчике, как гимназисты в парке. Слова говорят одно, а глаза – другое. И любовь их так же несомненна, глубока и достойна, как у Ромео с Джульеттой. Так называемые «барышни» все очень разные, про всех интересно. Именно интересно, а не жалко. Думаю, постановщик и хотел призвать зрителя поразмышлять вместе с ними, не просто выжать слезу, согласно жанру.
«Яма» привлекательна для театра еще и потому, что позволяет дать роли большому количеству актрис. Но здесь и мужчин занято не меньше. Сергею Ребрию, помимо основной роли Платонова, досталось еще три ощутимых сцены в ролях бакалейщика, актера и обер-кондуктора. Получается, что в целом положительный представитель мужского пола оборачивается еще тремя сторонами различных степеней безнравственности. В финале и его положительность тоже не выдерживает проверки и даже вызывает чувства тягостные, ибо грустно, что умный просвещенный человек проводит время в этой яме, ищет дружбы падшей женщины, но ничего не может предложить взамен, кроме разговоров.
Всех мужчин по-разному влечет сюда. Кого-то по прямому назначению, кого-то поговорить, кто-то жаждет собственного возвышения, кто-то искупления, кто-то настоящей любви. И несчастные слабые женщины дают им все искомое. Этим защитникам, этим героям. Поистине «нет добрее женщины, чем русская проститука». Опять душераздирающе-романсово решена смерть Женьки в финале. А остальные «барышни» будут по-прежнему нести свой крест под мудрым всепрощающим взглядом Богоматери.
«Пенелопа» Сомерсета Моэма, режиссура, сценография, музыкальное оформление те же.
Оформление негативное, в смысле черно-белое. А спектакль очень даже позитивный и стильный. Очень английский, по моему ощущению. Та самая, немого гравюрная, неимоверно притягательная Англия Моэма, Голсуорси, Шоу, Уайльда и даже телевизионного сериала «Чисто английское убийство». То самое время и место, где носят перчатки не для тепла и переодеваются к обеду. Неопасные страсти, ироничная изысканная речь. К Пенелопе (Людмила Каевицер) охладел муж. Она собирает семейный совет. Ее отец – изумительно узнаваемый персонаж-аристократ профессор Голайтли - неожиданно для всех оказывается большим специалистом по части семейных отношений. К его мудрым советам, как вернуть, а затем и сохранить любовь супруга, стоило бы прислушаться и сегодня. Валерий Оника замечательно сыграл английского аристократа прошлого века, именно с тем обаянием и шармом, какими мы их себе представляем. Прекрасно сделанная, легкая, поучительная комедия, где даже эпизодические роли Пациента (Александр Глушков) и миссис Уотсон (Алевтина Александрова) поставлены и сыграны с таким мастерством и изяществом, что запоминаются надолго и вызывают улыбку при воспоминании. Черно-белая сцена украшена черно-белыми силуэтами, жанровыми картинками, нарисованными люстрами с настоящими огоньками. Исключительной красоты костюмы хочется примерить на себя все сразу – и мужские и женские (непременно сошью на заказ черно-белый полосатый фрак, как у Дмитрия Кугача в роли Давенпорта!). В финале, когда все, разумеется, окончилось хорошо для всех, негатив сменил развеселый разноцветный лубочный задник, и Пенелопа переоделась во все разноцветное, и настроение было замечательное.
«Свои люди – сочтемся» А.Островского, постановочная группа та же. Покатый пандус, мебель, обитая разноцветным цветочным ситцем, огромные золотые двери, практически «врата». Ситец и золото - чем не символ купечества? Например, щетка, которой Тишка (Денис Гончаров) подметает пол, - золотая. Несусветный ералаш костюмов: пачки, корсеты, ситцевые валенки с золотыми оборками, треуголки, перья. Куклы-кролики, очевидно, символ «Плейбоя»? Под сценой происходит что-то таинственное – там мерцает свет, оттуда возникает Рисположенский (Сергей Ребрий), инфернальный с самого начала. Это совсем не бытовая комедия, это – гротеск, гипербола.  Играют жестко, отрывисто, почти все – схематично. Истинные чувства и мотивы угадать трудно, да их и нет в привычном представлении.
Раскрывшись, «врата» оказываются лавкой, откуда по услужливо расстеленному ковру спускается в алом халате Самосон Силыч Большов (Валерий Оника), весь еще соответствующий имени и фамилии. Он грандиозен, он - Мидас в этом золотом мире. Рождается золотоносная интрига. Отчего-то легкое чувство тревоги вызывает Рисположенский. Вроде юлит, как положено, жалуется и водочки выпить намеревается, да вот только не пьет. И рюмочку берет, и наливает, но не пьет! Сергей Ребрий (по моему мнению, один из лучших российских актеров на сегодняшний день) в любой роли приковывает к себе внимание. Нет, он пока не раскроет тайны, но она уже ощущается и тревожит. Забавно решена сцена, когда Тишка жалуется на свою горемычную жизнь. Он извлекает из-под сцены довольно крупную свинку-копилку и так нежно гладит и прижимает ее к груди, как нормальный мальчик любимого щенка. И трогательно и страшно, такой Гарпагончик растет всем на смену. В новом доме Лазаря уже решительно все золотое вплоть до одежды слуг и боулинга. В еще более невероятные костюмы облачены Липочка (Ксения Шабалина) и вконец обезумевшая мамаша (Нина Валенская). Все, финал? Но тут каким-то неуловимым змеиным движением Рисположенский выворачивает наизнанку поношенный черный фрак, фрак оказывается золотым, герой выпрямляется и распахивает кейс, набитый долларами. В спектакле этого нет, но у меня в ушах явственно звучат куплеты Мефистофеля в исполнении Шаляпина: «На земле весь род людской…» Ну, вы знаете. Впечатляет, надо сказать.
Наступил вечер отрады кассы и зрителя и несчастья критика. Наступил «Слишком женатый таксист» Рэя Куни в тяжеловесном переводе Михаила Мишина и постановке Андрея Максимова. Художник Михаил Мокров опять совершенно неподражаем. В сценографии очень изысканно доминируют красно-серые цвета, а также бесконечно изобретательные и разнообразные изображения котов и мышей. Даже костюмы смешат и трогают невероятно. Весьма корпусный мужчина Дмитрий Кугач (Стэнли Поуни) в тапочках-мышатах просто неотразим. Платье Мэри (Людмила Каевицер), затканное кошечками – просто верх изящества. Кроме художника эту драматургическую нелепицу и безвкусицу, конечно, спасают артисты. У Варвары Бабаянц (Барбара) природное чувство юмора, что было отмечено еще в «Пенелопе». Ей удается несколько приподнять уровень комического, заданного в пьесе никак не выше пояса. Великолепный Сергей Ребрий (Джон Смит) бросается на пошлость, как на амбразуру, и почти побеждает. Он придает своему герою – неразборчивому в связях таксисту – черты Бузыкина из «Осеннего марафона». Не сексуальный террорист, а слабовольный добрый мужик, запутавшийся в женщинах. Он не разоблачения боится, а боится сделать больно. Нельзя не отметить   блестяще выдержанный всеми исполнителями ритм. Нельзя не признать, что зрители были совершенно счастливы, и даже приходила от них делегация с просьбой повторить спектакль за время гастролей. Что тут скажешь? Артисты и художник были безукоризненны в предлагаемых обстоятельствах.
Спектакль «А этот выпал из гнезда» по роману Кена Кизи (пьеса Дейла Вассермана) в постановке Александра Зыкова тронул меня чрезвычайно сильно. В душу запал, что называется. Подобных эмоций не вызвали фильм с Николсоном и московский спектакль с Абдуловым, хотя и были очень хороши. Зыков, Мокров, Федоськин и еще балетмейстер Николай Реутов создали безусловно настоящее произведение искусства. А Сергей Ребрий окончательно в моем понимании встал в ряд лучших современных артистов. Я благодарна ему и за открытие нового таланта, и за возвращение отчасти уже утраченного. В Сергее очень отчетливо мне видны черты Олега Борисова и Андрея Миронова одновременно. Борисовская пронзительная глубина и мироновская филигранная легкость. Клишированное выражение об артисте, которому «подвластны все жанры», абсолютно про него. Я наблюдала день за днем от Куприна через Островского, Куни, Кизи до Мольера и Шекспира, как неистощим на приемы, как изобретателен в красках, как темпераментен, как пластичен душой и телом этот артист. Я видела на диске, как он играет Лопахина – опять удача! Я полечу на один день в Норильск посмотреть премьеру – «Кабалу святош» - и уверена, что именно его Мольер наконец-то устроит меня, а скорее всего обрадует. Однако к спектаклю.
Поднимается стеклянная стена, и открыта бесконечная холодная светлая сцена. Даже пахнет больницей, персонал которой одет в белоснежное, а пациенты – в полосато-холщевое. Больница-тюрьма. Идет тусклая больничная жизнь до появления МакМэрфи (Ребрий). Свой, знакомый парень из соседнего подъезда, с ним вечно проблемы, такой неуемный. В клетчатой ковбойке, джинсах, «казаках» и бейсболке, с узнаваемой чуть приблатненной пластикой, врезается, как винт, сразу во все ситуации. Приносит веселую тревогу, суету, свободу. Сестра Рэтчед (Нина Валенская) в смешной медицинской шапочке с ушками, смахивающей на лыжную, тоненькая, спокойная, сначала кажется совсем не страшной. Кажется, она даже отвечает на заигрывания МакМэрфи, кажется он сразу покорил ее. Он наведет здесь свои порядки! Следуют подряд две изумительные музыкальные сцены.
В конце первого акта пациенты, лишенные футбольного матча по телевизору, в виде протеста рассаживаются на авансцене лицом к зрителю и воображаемому экрану и «болеют», постепенно начиная притоптывать и хлопать в ладоши, все ритмичнее, все слаженней, все громче. Невероятно заразительно, и зал включается в эту музыку веселого протеста.
А второй акт начинается с игры в баскетбол. Это просто роскошный танец, великолепно поставленный и исполненный. Художник являет поистине чудеса выдумки и изобретательности. Очередной праздник для всех МакМэрфи замыслил на крыше. И вот она, настоящая покатая крыша и настоящее небо с луной. Вспомните, многие ли из вас бывали на крыше? Близится финал. Хоть он и известен, но так хочется надеяться на «вдруг». Как в детстве – может, на этот раз Чапай не утонет? Она все-таки победила его, эта стройненькая Рэтчед, и лично меня даже освобожденный Вождь не примирил с утратой такого родного, такого отличного парня. Я сознательно не поднимаюсь до более обобщенных и высоких размышлений. Мне больнее и ценнее горечь от гибели одного человека.
«Скупого» Мольера в переводе Булгакова поставил Александр Исаков. В этом театре, как видите, охотно приглашают разных режиссеров. На сцене вдалеке виднеется суфлерская будка, такая же, как перед нами – зеркально. Действие начинается с прелестной интермедии, когда полураздетая труппа получает распределение ролей на предстоящий спектакль, артисты общаются со зрителем. Черный бархат одежды сцены, трехуровневые кулисы постепенно расцветают голубым, серебряным, красным. По бокам решетки, которые в процессе очень забавно оказываются резиновыми. Меня, признаюсь, не очень увлекает Мольер, но именно эта постановка была красива, легка, без ухода в скоморошество. Кроме неизбежно прекрасного Гарпагона – Ребрия, очень ярко работала Нина Валенская в роли Фрозины. Она продемонстрировала в своем диапазоне отменное комическое дарование, музыкальность и женское обаяние. Очень понравилась молодежь: Рамиль Кагарманов – Клеант, Галина Савина – Элиза, Петр Новиков – Валер. Они играли прямо-таки неистово, чудесная юная энергетика буквально искрилась над сценой.
«Сладкоголосую птицу юности» Уильямса поставил Сергей Стеблюк с художником Игорем Капитановым. Уже избалованная к этому моменту сценографией Михаила Мокрова, я с трудом восприняла оформление. Что-то хай-тек грандиозное, многоэтажное, путаное, дорогое и неконкретное. Нина Валенская, конечно, хорошо сыграла Принцессу Космонополис, но остальные ее как-то не поддержали. Начиная с Павла Авдеева в роли Чанса. Молодой артист излишне хлопотлив и не по делу активен, а кроме того, уж простите, совершенно недостаточно хорош собой. Понятно, что с героями сегодня везде большая проблема, но обходятся же. В этом герое просто обязан быть какой-нибудь манок, если не красота. Обаяние ли юности, сексуальность, загадочность. Просто истеричный юнец малоинтересен. Впрочем, история сама по себе интересная, опять же норильский зритель увидел и Уильямса тоже.
«Укрощение строптивой» Шекспира в постановке Александра Зыкова с уже известной командой – опять пир и духа, и уха, и глаза. В итальянской Падуе более чем уместно звучание музыки Нино Рота из «8 ?» Феллини. Спектакль решен в эстетике карнавала, так же красив, весел и динамичен. Функционально разнообразны и неожиданны разноцветные конструкции по бокам сцены с лестницами, шестеренками, штурвалами. Радует внезапно опускающийся сверху красный дворец. А как прелестны и уморительны бутафорские лошадки! И что ни костюм, то отдельный шедевр художника. Великолепен балет слуг просцениума. Решительно солирует Р.Лесик (Гортензио), укрупнивший свою роль изобретательно и ярко. Петруччо (С.Ребрий) и Катарина (Галина Савина) не просто стоят друг друга, а друг для друга созданы. Я думаю, что пьеса все же не про укрощение, а про настоящую любовь. Настоящая вечная шекспировская комедия.
«Собаки» («Прощай, овраг» К.Сергиенко и Л.и А.Чутко) в постановке Анатолия Кошелева с командой – притча. Кто-то смотрит сказку про животных, кто-то поднимается по философской лесенке. На небесно-голубой сцене стилизованная свалка, наверху висят какие-то страшноватые клубки, оказавшиеся гнездами. Бездомные собаки и кошки, очень разнообразно и пестро разодетые, собираются здесь. Разговаривают, отстаивают свои позиции, даже почитывают газеты. Наивные, как дети. Свободные, как дикари. К чему приводит очеловечивание животных? Людей и собак жалко совсем по-разному. Предстоящая история априори грустная. «Дно», что людское, что собачье, - место малоромантичное. Чтобы грусть была светлее, в финале в зал летят бабочки, ленты, шары. Спектакль хорош тем, что ставит вопросы, а не дает ответы. И эмоции вызывает нешуточные. А еще хорошо, что это классический семейный спектакль, одинаково интересный и маленьким детям, и подросткам, и родителям. И мне он был очень интересен. И мне было грустно еще и от предстоящего расставания. Но было и светло от того, что ехала сюда с интересом, а уезжаю с любовью, уважением и благодарностью. И очень жду новых встреч на фестивалях и гастролях. Не дождусь, так прилечу. Шесть часов лета – сущие пустяки, ради ваших новых спектаклей.
Анастасия Ефремова

            ИНТЕРВЬЮ
«Я хочу научиться жить» ( газ. «Очевидец» №30, 20.07.04, г. Красноярск)

Нина Валенская родом из Нижнего Новгорода, там окончила театральное, по распределению попала в Пензу. На прослушивание ее родители не пускали – не из деспотизма, а из-за ангины. Валенская вылезла в форточку, убежала на экзамен и поступила.
Родители не хотели дочери театральной судьбы, и она сама хотела быть химиком, но теперь думает, что это была тяга к экспериментам. А Пензу по распределению выбрала сама, туда мужа пригласили. «Да, был и актер-муж»,- сказала Нина Валенская, и на этом подробности о мужьях закончились. Из Пензы поехала в Оренбург, а оттуда в Норильск. И 18 лет работает там. И говорит, что солнце и жару любит страстно вовсе не из-за дефицита их в Норильске.
Нина Валенская очень красивая женщина, тонкая, как высокий богемский фужер, но в последние годы играет героинь старше себя по возрасту. В спектакле по пьесе Надежды Птушкиной «Пока она умирала», в спектакле «Деревья умирают стоя» ( вообще бабушку, там ей за семьдесят), в последнем премьерном спектакле «Два старых краба с нежным панцирем»…
- «Пока она умирала» спектакль решен в стиле клоунады: мою маму играла актриса еще моложе меня. Так было задумано специально, чтобы избежать реалистичности образов. Но мне всегда интересно играть людей в возрасте – характер персонажей становится интереснее, глубже. Столько пережито!
- Но вам ведь приходится апеллировать только к личному опыту?
- Нельзя подкладывать свою жизненную ситуацию под жизнь другого человека. Нужно перевоплотиться, отстраниться от собственного опыта. Важно не тащить свое старое, а суметь показать даже то, что самой не свойственно. Показать ту реакцию, которую выдаст именно персонаж, а не я со своим опытом.
- А какую-нибудь молодую героиню хотелось бы сыграть? Своего возраста или моложе?
- Я очень везучая актриса: прошлась по классической и современной драматургии, много играла своих сверстниц, будучи еще молодой, и теперь мне не хочется возвращаться к тому, что уже сыграно, и я не хочу комплексов.
- Тогда давайте вернемся к собственной жизни и собственному опыту. Про мужей, детей, друзей, собак…
- Вас интересует мое семейное положение? Я воспитываю сына и у меня собака. Сыну Арсению будет 11 лет. Английскому бульдогу Банзаю – 5. И он, как японец, любит рис.
-Бульдоги же лысые! Ему должно быть холодно в Норильске. Вы вяжете ему свитера? И с кем вы его оставили на время гастролей? С сыном?
- Банзай – короткошерстный, редкого тигрового окраса, и ему вполне подходят старые теплые жилетки Арсения. Собака огромная, с 10-летнего мальчика. Остается он на время гастролей с моей подругой. Однажды отдала в собачью гостиницу, так еле выходила потом. А с сыном у нас на предмет переходного возраста бои местного значения, и поэтому я беру его с собой на гастроли – чтобы не прерывать диалога.
- Он, верно, вырос в театре, и, может быть, задумывается о театральной карьере?
- Детство он, конечно, провел за кулисами. Но я бы не хотела ему актерской профессии, и наверное, этого не случиться, потому что он грассирует.
- У вас есть хобби?
- Есть. Я к этому отношусь с юмором, но, тем не менее, мне нравятся семинары по психологии, психоанализу, парапсихологии. Мне интересно в этом разбираться. И это помогает. Ради Арсения изучаю подростковую психологию. И американскую, и нашу популярную серию, Козлова, Леви. Так что хобби мое на каждом этапе – научиться жить.
- Хотите сказать, вы еще не научились?
- Должна сознаться, что каждый раз жизнь учит. А раз уроки продолжаются, надо успевать. Как говорится, кто не верит в Бога, тот верит в случайность. Вот я не верю в случайность, а верю, что мы притягиваем к себе события. Поэтому ни роптать на судьбу, ни петь ей дифирамбы не стоит.
- И что вы притягиваете к себе сейчас?
- О, это все равно что спросить: и как вы относитесь сейчас к жизни? Слава Богу, все хорошо.

«Вечерний Красноярск»
от 10 сентября 2008 года
«Короткий анекдот Нины Валенской»
Елена Коновалова

18 октября Всероссийский театральный фестиваль «Норильские сезоны», который уже пятый год проходит под эгидой Фонда Михаила Прохорова, впервые откроется спектаклем местного театра. Норильский Заполярный театр драмы представит свою последнюю премьеру – чеховский «Вишневый сад» в постановке Линаса Зайкаускаса. Раневскую в нем сыграет Заслуженная артистка России Нина Валенская. Как говорит сама актриса, для нее эта роль – настоящий подарок.

Испытание Чеховым
-Даже не ожидала, что судьба так расщедрится. Нет, я не жалуюсь, переиграла в своей актерской жизни очень много классики – и русской, и зарубежной. У меня в театре вообще все сбывалось – даже тогда, когда и не мечтала о каких-то ролях. Именно поэтому уже ничего особо не ожидаю – есть свой кусочек пирога, и слава богу. К тому же я уже играла Елену Андреевну в «Дяде Ване», режиссер Александр Зыков ставил этот спектакль много лет назад в Оренбурге. Ну и хватит, думала: я уже прикоснулась к Чехову, а кто-то из моих коллег, может, вообще никогда к нему не прикоснется. Для актера такая обделенность очень печальна. Это очень хорошая литература, актер в ней формируется. В классике герои очень непростые, и мотивации у них у всех интересные, там существует еще и какой-то бессознательный уровень – это школа, как станок в балете. А дальше, хоть в авангард, хоть в модерн, куда угодно! Классика – необходимая база, которая формирует вкус. Она не даст ошибиться, будет держать актера во всем и везде. И даже в третьеразрядных комедиях не позволит ему скатиться в пошлость.
Вообще я очень рада, что посчастливилось еще раз сыграть чеховскую пьесу – этот писатель меня сильно зацепил и заинтриговал. Исследователи в голос называют Чехова пророком, неразгаданной личностью – из его дневников еще черпать и черпать! Чтобы понять, что он за явление – не только в литературе, но и во всей мировой культуре. Ведь посмотрите, как верно он все предсказал! В нашем спектакле халат Раневской расшит вишневыми веточками – некий символ того прекрасного, уходящего, что больше не вернутся по определению. Как класс – их всех вырубят под корень… И очень жаль, что у нас в стране Чехова затаскали по школьной программе, замылили – он значительно выше и серьезнее. Но вообще, вы знаете, сколько видела постановок и экранизаций по Чехову, не могу сказать, что меня что-то потрясло. Это было мило, приятно, не раздражающе. Но чего-то не хватало. Может, какого-то внутреннего света?..

Загадочная Раневская
            -Насколько мне самой по-человечески близка Раневская? Трудно сказать… И какая из чеховских героинь мне наиболее созвучна, ответить не могу – я об этом просто не задумывалась. А что касается Раневской – если честно, я так и не поняла ее до конца. Есть некий внешний глянец – игра, ее способ существования и защиты от жестокости окружающего мира. А что за этим лоском, какая она изнутри – поди пойми… Я считаю, что во многом ей не дает проявиться воспитание: в то время у людей дворянского сословия считалось, что откровенность – дурной тон. Нам, выросшим в иную эпоху, воспитанным на «шедеврах» наподобие «Дома – 2», когда все нараспашку, на продажу и чем скандальнее, тем притягательнее, - нам трудно это понять. А Раневская, на мой взгляд, лишь в одной сцене позволяет себе быть откровенной. И то лишь потому, что она стала защищать другого человека. Я говорю о сцене, где Раневская обрушивается на Петю – она просто уже не выдерживает его бесконечных нападок на Варю.
А для Лопахина, как мне кажется, Раневская притягательна именно своей недосягаемостью. Как и для остальных. И дело тут не в плотской любви. Это притягательность иного культурного и социального пласта. К тому же из Франции приехала – а в России всегда был интерес ко всему заграничному. И поэтому «присоседиться» к Раневской по определению не получится – она другая.

Режиссеры-вампиры
            -Жизнь актрисы на театре, как у нас говорят, - короткий анекдот. Я была согласна с таким определением несколько лет назад, и спустя время мое восприятие не изменилось. Абсолютно. Самое противное в нашей профессии – над актером все начальники. Есть некий распространенный стереотип, что артисты – люди капризные, своенравные, зачастую просто невыносимые. Но ведь то же самое можно сказать и о режиссерах! Хотя, повторюсь, мне везло в профессии – сразу пошли большие роли, играла центральных  героинь. Начала с Вампилова, моя первая роль – Нина в «Старшем сыне», еще в Пензе ее сыграла, в моем первом театре. Но при всей моей актерской востребованности – а творческие простои у меня случались крайне редко и ненадолго – отношения с режиссерами всегда складывались непросто. Однажды, помню, после какого-то спора так сильно эмоционально затратилась, что у меня отнялись ноги. А потом и речь потеряла – сама не ожидала такой реакции…
Понимаете, я с режиссерами не ругаюсь, просто не умею – все переживаю в себе. Начинаю нервничать, краснеть, лицо идет пятнами – все нервы оголены. Репетиции бывают очень кровавые. Даже лучшие из режиссеров – жуткие вампирюги. Хотя, не сомневаюсь, они того же мнения о нас, актерах. Помню, Берман ставил у нас «Пока она умирала» Надежды Птушкиной. И однажды на репетиции он заставил меня 35 раз произнести одну и ту же фразу. А все актеры сидели и терпели. Я тоже терпела – видит бог, я очень терпеливая женщина. Но на 35-ом повторе обошла кресло, на котором сидела, и потом вдруг стала его поднимать. Молча. Не знаю, что я хотела с ним сделать, но при этом у меня текли слезы. Мой коллега Сергей Ребрий решил спасти ситуацию. Бросился ко мне, кое-как усадил. А Берман посмотрел на это и засмеялся: «Все, перерыв». Раньше меня упрекали за то, что во мне нет драматизма. А сейчас, наоборот, за то, что во мне его слишком много!
Но все прощаешь режиссеру, когда видишь хороший результат – хоть понимаешь, ради чего мучился.

В театре не без оговорки
            -О, это распространенное явление! Иногда бывают просто шикарные оговорки. Пожалуй, одна из самых запомнившихся, чему я сама была свидетелем, - сцена в сказке «Маугли». Я играла там дикую обезьяну, висела на лиане. А Шерхана играл очень колоритный актер Ашот Айрапетов, царство ему небесное. И вот представьте: утро, причем спектакль шел в разгар каких-то праздников – с артикуляцией у нас было все очень непросто. Шерхан с Маугли столкнулись в джунглях. В этот момент Шерхан должен был произнести фразу, которая начиналась словами: «Не тебя ли, облезлая обезьяна…» И вот Шерхан говорит: «Не теля бли…» Все замерли. Шерхан еще раз напрягся: «Не тебя, бл…ь…» А потом он решил еще раз поправиться и выдал: «Не тебя, б…ь, беззубая обезьяна!» Мы, обезьяны, посыпались со своих лиан! Просто в то время актер, который играл Маугли, вставлял зубы. И, видимо, помня об этом, Ашот назвал его не облезлой обезьяной, а беззубой. С актрисы Галкиной, которая играла индианку, слетела юбка, она осталась в одних шароварах (хорошо хоть не в бикини!) – и от смеха схватилась за живот. Все произошло одновременно. Наш Маугли не знает, что ему делать, - то ли бросаться прикрывать полуобнаженную индианку, то ли обидеться и сказать, чтобы мы все заткнулись. В конце концов он прикрыл индианку – джентельмен!

Как в первый раз
            -Я не могу говорить в интервью о личном. Точнее, сказать-то могу, но потом очень больно это читать. В жилетку плакаться – это разве что друзьям. Всякое в жизни бывало… Однажды я просто сломалась. Кто-то в таких случаях спивается, кто-то уходит из профессии – дверей полно, куда вылететь. Но я не ушла из театра – видимо, на изломе покрепче стала. Хотя, не поверите, сколько лет уже работаю, но всякий раз перед началом спектакля трясусь, руки ледяные – как будто в первый раз выходить на сцену!

Здоровье – не культ
            -Очень люблю натуральный кофе – эспрессо, иногда по-турецки. Из напитков покрепче предпочитаю пиво, особенно темное – крушовицу. И сухое вино. К коньяку отношусь осторожно – не раз обжигалась на паленом коньяке. Так что предпочитаю не рисковать.
Как видите, у меня нет культа здоровья. Вообще не люблю официоза. Не понимаю людей очень правильных. Думаю: что же стоит за этой правильностью? Хотя время от времени занимаюсь фитнесом. Но не выматываю себя бесконечными тренировками, все делаю в удовольствие. Очень люблю баню, особенно русскую. Да и в финской не прочь попариться. Уже года два не ем мяса. Просто однажды попробовала попоститься. Правда, пост так и не выдержала, но от мяса с тех пор отказалась. То ли уже наелась его: на севере мясо и рыба – основная еда. А еще как-то по телевизору увидела, как животных зверски убивали на бойне. А если живую скотину убивать, и она об этом знает, то ген ее страха переходит на химическом уровне тем, кто ест ее мясо – такая пища воспитывает рабов.
А вообще – хотела бы жить в деревне, обожаю природу! Кто знает, может, когда-нибудь, после ухода на пенсию, найду себе тихий уголок в сельской местности.

 

Из газеты «Красноярский рабочий»
Сергей Павленко
«Актер должен уметь обманывать зрителя»

            Дмитрий Анатольевич Кугач. Родился 2 декабря 1972 года в Свердловской области. В 1997 году окончил Екатеринбургский театральный институт (курс Народного артиста России Алексея Петрова). С 1 сентября 1997 года в Челябинском академическом театре драмы имени Цвиллинга (ныне – Наума Орлова). С 2006 года в труппе Норильского Заполярного театра драмы, где занят практически во всем репертуаре: «Вишневый сад», «Слишком женатый таксист», «Скупой», «Собаки», «Сладкоголосая птица юности», «Укрощение строптивой».

            -Каким северным ветром вас занесло с Уральских гор в Норильск?
            -После смерти Наума Юрьевича Орлова в театре появился новый режиссер Владимир Гурфинкель, с которым мы немножко не сошлись в понимании искусства и служения ему, и я стал искать место, куда бы можно было уехать. Поскольку в Челябинске работал над постановкой «Сказки Арденнского леса» Александр Зыков, я его спросил, нужен ли ему такой артист, получил положительный ответ, и уже третий сезон работаю в Норильске.
-Получилось, что вы из одной перестройки, связанной со сменой художественного руководителя, попали в другую?
            -Я не знал, что Александр Маркович будет уходить, и, приехав в Норильск, сразу окунулся в непростой период перелома. Но картина безвластия уже мне была знакома по Челябинску.
-Довольны ли вы той репертуарной занятостью, которая сопровождала вас в Челябинске и сопутствует вам в Норильске?
            -Могу сделать больше, но об искусстве приходится забыть – слишком многие занимаются голословием. Как сказала одна актриса: «Нужно думать о Боге, а не говорить о нем». Работать люблю, могу и… запросто. В  Челябинске на вводах набил себе руку, Норильск – не исключение. Ввелся дважды в «Сирано де Бержерак» (сначала Лебре, потом повар), в «Укрощение строптивой», в «Пенелопу» вместо Народного артиста России Василия Решетникова.
Как молодые приходят в театр? Сначала «кушать подано», а потом – пока возраст не подгребет. У меня возраст, а мне дают такие роли, которые я бы хотел играть давным-давно, но сейчас время уже вышло. Смешно тридцатилетнему играть восемнадцатилетнего,  если есть молодые актеры, но режиссерам с ними не хочется работать.
В наше время главное не признание на сцене, а чтобы у тебя в быту все было хорошо, что, понятное дело, зависит от администрации – чтобы я не был озабочен финансовым вопросом и не срывался на халтуру для содержания семьи. Есть такая поговорка: «Хороший артист – голодный артист», но я считаю, что  это неправильно. Когда у человека надежный тыл, он может полностью отдаваться работе, не думая, что, отыграв спектакль, побежит на елочку.
-У вас нормальный тыл?
            -Очень хороший. Моя одиннадцатилетняя дочь работала в Челябинском театре в «Поминальной молитве», сразу по приезде в Норильск она раньше папы вышла на сцену в спектакле «Чума на оба ваши дома», была занята еще в двух спектаклях – «Сильвия» и «Шут Балакирев». Сыну четыре года. Жена – актриса, мы с ней окончили один вуз. Кроме того, она имеет красный диплом по режиссуре, но, к сожалению, в Норильске не востребована. Решить бы этот вопрос – было бы еще спокойнее. Слава богу, моя жена – человек умный и сильно меня не терроризирует:  ты работаешь, а я нет. Жена – настоящий друг, она мне помогает в критические дни, связанные, например, с выпуском спектакля, и в театр я прихожу спокойно, хотя человек вспыльчивый, говорящий все прямо в глаза – хочу, чтобы все было правильно, так, как должно быть.
-А самому вам что ближе – драма или комедия?
            -Мне все нравится. Играл и драматические: в Челябинске меня сразу ввели в роль Джеффри в «Льва зимой». Но поскольку опыта у меня еще не было, только где-то на десятом спектакле я начал понимать, что мне делать и говорить. Но вот, например, в «Пенелопе» я до сих пор не понимаю, что делаю. Играю на голой технике. Что должен сделать актер? Обмануть зрителя. Вот я и обманываю. Пока.
-Надолго вы обосновались в Норильске?
            -Мне говорили: «Куда ты поехал? С детьми!» Какая разница? Россия большая! Побывал в Хабаровске, Комсомольске-на-Амуре, Омске – смотрел театры, встречался с однокурсниками. Выбор театра – за мной. Но все равно сдерживает семейный фактор: если ребенок пошел в школу, то перевозить его на новое место тяжело. Сам в детстве переезжал с одного места на другое. Если будет очень плохо – наверняка уйду. Лыжи стоят в углу, останется намазать.
-О чем вы думаете долгой полярной зимой?
            -Думаю о театре, каким он должен быть. По крайней мере, я его видел, поскольку работал в Челябинске с Наумом Юрьевичем Орловым и с труппой, которую он набрал со всей страны – Николай Ларионов, Борис Петров, Леонид Варфоломеев… Когда работаешь с такими мастерами на площадке, что-то берешь от них, чему-то учишься. Но, простите, чему можно мне научиться сейчас? Знаю все технические мульки, но что-нибудь новое увидеть?
Ребята, которые приехали в Норильск после института, чтобы учиться, должны сталкиваться с новыми режиссерами, а не работать лишь с одним. Мне понравилось работать в Челябинске с Андреем Житинкиным на «Французском квартале». Эталон режиссера и человека в одном лице. Понравилось работать с Медведевым на «Вверх по лестнице, ведущей вниз». Но есть у некоторых режиссеров излюбленная тема: «Когда я учился в Москве, то частенько ходил на репетиции к Товстоногову…» Однажды по этому поводу один актер, не выдержав очередного режиссерского монолога, сказал: «Они все умерли… И Станиславский, и Немирович-Данченко…».

«Красноярский комсомолец», №10, 16 июля 2008 года

Елена Коновалова

«ЖАЛЕЮ О РОЛИ  КОЩЕЯ»
            У Заслуженного артиста России Сергея Ребрия, ведущего мастера сцены Норильского Заполярного театра драмы, гастролирующего сейчас в Красноярске, как он сам признается, в жизни две большие страсти – театр и футбол. И как при таком признании, беседуя с ним о театре, можно было обойти вниманием недавние футбольные баталии нашей сборной!

            -Наверное, можно легко угадать, что вас особенно захватило в последнее время, Сергей Николаевич.
            -Вы думаете? Актера, прежде всего, волнует новая роль. Для меня такой ролью стал Лопахин в «Вишневом саде» - считаю, актерски она меня просто перевернула. Жаль, что в эти гастроли мы не успели привезти спектакль в Красноярск – совсем недавно его выпустили. Но, возможно, еще привезем на какой-нибудь фестиваль.
-Работа в «Вишневом саде» - это, конечно, замечательно, но мне казалось, что как самое захватывающее событие вы назовете успехи нашей сборной на чемпионате Европы.
            -А, ну это само собой! (смеется). Хотя в данном случае театр одержал верх: полуфинал я смотрел, засыпая, потому что нас очень сильно гоняли на репетициях – как раз начинались прогоны «Вишневого сада». Но все равно, футбол – моя вторая большая страсть.
-Уже вторая? Помнится, когда мы с вами беседовали четыре года назад, на предыдущих гастролях, вы говорили, что театр для вас – влюбленность, а футбол – большая любовь.
            -Видимо, изрядно постарел с того времени. (Улыбается). Мне уже 49, и играть в футбол с каждым годом становится все труднее. В театре я еще могу быть в нужной энергетике, а в спорте молодых уже не обогнать. Курить надо бросать, вот что! Когда выхожу с пацанами погонять мяч во дворе, играю не в нападении, как прежде, а в защите.
-А в театре вы по-прежнему форвард?
            -Скажем так: в предыдущие красноярские гастроли я был в полузащите, а теперь в нападении. С уходом нескольких сильных актеров – Лаврентия Сорокина, Владимира Тягичева, Василия Решетникова – расклад поменялся, в труппе практически не осталось мужчин среднего возраста. Есть хорошие молодые ребята, но в таком случае надо и репертуар перестраивать – больше ставить специально на молодежь.
-Не приведет ли это к тому, что Норильский драматический театр превратится в ТЮЗ?
            -Такие мысли иногда возникают, но не хочется думать о плохом. Всякий организм на переломе немножко болеет, а у нас театр сейчас как раз на переломе. При Александре Зыкове у театра была определенная и очень мощная эстетика. Сейчас он уехал. К нам приезжает много разных режиссеров, каждый привносит свое. Театр сопротивляется этой вакцине, но что-то в себя вбирает. Так что, думаю, со временем все образуется. Главное, чтобы была дисциплина, без нее ничего не получится. От элементарного знания текста перед репетицией до внутренней собранности, готовности выкладываться по максимуму. Западная четкость, но с русской душой, пусть даже с некоторой разгульностью. Если работать – то работать. А после работы можно и слегка расслабиться. (Выразительно щелкает себя по горлу).
-Как Зыков боролся с недисциплинированностью, в том числе и с алкогольной?
            -С помощью денежного рычага: не хочешь зарабатывать – пей, а роль получит другой. Но тогда было на кого заменить! А сейчас в труппе 24 человека, к тому же она несколько несбалансированная, возможности ограничены. В Норильске даже театрального училища нет, нет притока свежей крови. Вот и остается, что брать пьесы на 7-8 человек и опять гонять того же Ребрия по кругу – а смысл?.. Когда-то у нас с Лавром Сорокиным был очень гармоничный дуэт – Рыжий и Белый, Арлекин и Пьеро. Но незадолго до его ухода нас с ним стали занимать практически во всех спектаклях – а это уже был перебор. И сейчас очень много постановок, где я не играю. Однако уверяю вас: если я уйду, театр не умрет. Незаменимых не бывает, хотя их часто не хватает.
-Театр не умрет, но поменяет свое лицо.
            -Да, но зритель все равно будет ходить, потому что для норильчан театр – некая отдушина, очень важное событие. В Заполярье ведь это единственный театр, ни в Игарке, ни в Диксоне, ни в Дудинке театров нет.
-Вы уже почти 30 лет в Норильске, Сергей Николаевич. Поразительно, как человек с солнечного юга, из теплого Мариуполя, может так долго жить в городе, где по полгода не видно солнца.
            -По солнцу я, конечно, скучаю, что уж говорить… Но если в работе так все удачно поперло, как от этого отказаться? Я пришел в театр при Зыкове и начинал с комарика в пародийном спектакле «Тараканище». (Смеется). Мы там придумали очень хороший капустник, и я впервые сделал что-то такое, после чего Александр Маркович громко захохотал. Потом пошли слуги в разных постановках. А потом был Чонкин, и у меня появились какие-то серьезные роли. Но, к чести своей, никогда не позволял себе расслабухи, даже когда играл эпизоды. Потому что спектакль всегда умирает с маленьких ролей – актеры в них зачастую менее собранны, чем те, кто играет большие.
-Вот вы заметили, что театр сопротивляется разным эстетикам. А в себе ощущаете это сопротивление?
            -Напротив – счастлив и горд тем, что ни с одним режиссером у меня не было конфликта, я им полностью отдавался, делал все, что от меня требовалось. Потому что только режиссер может слепить то, что он хочет.
-Что необходимо, чтобы случился этот контакт?
            - Все постановщики – люди разные, и надо искать то ценное, что они хотят вытащить на сцену. Иногда, конечно, бывает, что я в чем-то иду против режиссерского течения. Но в конечном счете мы всегда приходим к пониманию. Главное, чтобы человек был неглупый. (Улыбается).
-В партнерах для вас это тоже ключевое качество?
            -Важно помнить, что все мы на одном корабле и движемся к одной цели. И я не ставлю себе задачу быть лидером, рядом с которым все остальные играли бы хуже. Напротив, всегда ценил хорошее партнерство. Очень нравилось работать с Аней Титовой. А на сегодня моя любимая партнерша – Нина Валенская, в «Вишневом саде» она сыграла Раневскую.
-А каково работать в одном спектакле с собственной женой?
            -К сожалению, в последнее время она мало играет… Не высказываю никаких претензий, это дело режиссеров. Хотя свое мнение у меня есть. Ляля – замечательная партнерша, мы с ней играли вместе еще в театральном училище. И дома я тоже практически не отдыхаю, мы постоянно что-то проигрываем, обсуждаем. За исключением тех вечеров, когда показывают чемпионат мира по футболу.
-Кстати, насколько вы прихотливы в быту?
            -Абсолютно неприхотлив. Главное – быть чистым, подтянутым, выбритым, хорошо пахнущим и светиться изнутри. А какой на мне костюм – абсолютно неважно. Такая же неприхотливость и в еде – всем блюдам предпочитаю украинский борщ. Мамин борщ – о, это чудо, на уровне спектаклей Эфроса! Каждый год с нетерпением жду лета, когда мы ездим с семьей в гости к родителям – Ляля такого никогда не приготовит. Даже мамины сестры так не умеют. Лучше мамы готовила борщ только бабушка, царство ей небесное. А сам я в кухонных делах полный дилетант – хорошо могу поджарить только украинские семечки, никогда не перегорят!
- Из напитков, небось, предпочитаете горилку?
            - Не обязательно – уважаю любую хорошую водку. А еще лучше – хороший самогон. Но сам никогда не пробовал его делать.
-Вы как-то вскользь обронили фразу насчет своего ухода… А всерьез о том, чтобы поработать в другом театре, не задумывались?
            -В 2001 году, когда мы были на гастролях в Питере, меня звали в театр Акимова. Но тогда в Норильске еще работал Зыков, у меня было много интересных ролей, да и зарплата, не скрою, на Севере выше. Были предложения и из других театров, но меня все устраивало в моем. И сейчас пока устраивает – наверное, должно случиться что-то радикальное, чтобы я уехал из Норильска.
-А есть куда уезжать?
            -В Питер – вот как-то полюбил этот город, с его торжественной величавостью. Москва для меня – Курский вокзал: какие-то баулы, бесконечно снующие люди… Питер несколько спокойнее – что меня и трогает. Когда прохожу мимо Зимнего дворца, сразу параллели со спектаклем: если люди могут такое сотворить в архитектуре, то и на сцене нужно к этому же стремиться. Но пока что не представляю, когда я туда вырвусь.
-Вы – как чеховские три сестры: есть некий город, мечта о котором согревает душу.
            -Да, я люблю его издали, и мне хорошо. Возможно, когда начнется быт, бег – за деньгами, за ролями, - это ощущение сотрется. Но загадывать наперед не берусь… Знаете, самое поганое в человеке – лень. Наверное, и мне ее можно приписать – уже много лет не решаюсь сорваться, чтобы устроить себе новую жизнь. Но у меня есть некое оправдание – роли и деньги, которые я получаю за свою работу. А некоторые ведь и без ролей сидят, и без денег! Я бы и дня не просидел без работы. И мне сейчас нелегко видеть жену, потому что она как раз в таком положении, но не может никуда сорваться из-за меня и из-за сына. Правда, Антон в следующем году поедет поступать в Питер. Тогда, возможно, лед наконец тронется.
-Он тоже собирается стать актером?
            -Если б он сам мог понять, чего хочет,- никак не может определиться. Книг не читает, и заставить не могу. Сейчас молодые люди вообще стали мало читать. Обходятся SMS-ками и Интернетом – вот и все развитие… А я не представляю, как можно без книг. Постоянно что-то читаю, несмотря на бесконечные репетиции. В эти гастроли лишь в двух спектаклях не занят – в «Пенелопе» и в «Собаках».
-При таком изобилии ролей есть сожаления, что в каких-то из них не наигрались?
            -По большому счету, нет – каждому овощу свой срок. Но, наверное, все-таки жалко «Кина IV», где я играл слугу Соломона. Это была первая горинская пьеса, поставленная у нас в театре. И что-то в ней было такое, от чего щемило душу… Подобного ощущения у меня не было ни до «Кина», ни после.
-Ну а как же «Татарин маленький»?
            -Странный был спектакль. Играли мы с удовольствием, но меня немного раздражало, что норильчане его не очень понимали. И виноваты в этом, наверное, были и режиссер, и мы, актеры. Но в первую очередь я винил себя. Что поделать, такой город: 250 тысяч человек, половина из них – шахтеры, пьеса Пояркова им оказалась не близка. Это был фестивальный спектакль, для гурманов – любителей спаржи, устриц…
-А вы, стало быть, не гурман?
            -Да нет, говорю же – мне достаточно борща. (Смеется). А если вспомнить еще спектакли, в которых не наигрался, это сказка «После дождичка в четверг», где я сыграл Кощея. Вот там я был как осетр в Азовском море – плескался, нырял! Пользуясь тем, что Кощей вынуждает других героев говорить неправду, мог раскрутить своих партнеров на все, что угодно. У нас был прикольный случай. В одной сцене Кощей спрашивает двух Иванов, пришедших к нему: «Воду мне Водяной возит, дрова Леший рубит. А цепи, цепи куете?» - «Нет, цепи не могем, не умеем»,- отвечал Сергей Игольников, который играл одного из Иванов. «Ну раз не умеете, будем казнить». Думаю, как же их расколоть? А Серега в то время вел литературный кружок. И вот я у него спрашиваю в конце реплики вместо вопроса про цепи: «А кружки, литературные кружки ведете?» - «Нет, это мы не могем», - еле выдавил из себя Игольников. «Не могете, а беретесь! Че беретесь? Нет, будем казнить!» (Смеется). Он закрыл руками лицо, чтобы не рассмеяться, и ушел со сцены. А для зрителей это было незаметно, я же говорил с серьезным видом! Кстати, вообще очень люблю сказки – играл их с самого прихода в театр.
-Начинали, небось, с зайчиков?
            -А что, разве похож? (Смеется) В одной сказке я играл ежика. Влюблялся в Елочку – она тоже вся в иголочках, - водил вокруг нее хороводы. А Андрей Ксенюк играл там волчонка, простого парня в спортивном костюме, с которым элита, золотая молодежь – белочка, бурундучок, ежик – не хотели дружить. А он все расстраивался: «Чего ж они меня не любят?» Потом мы его, конечно, жалели. Простая была сказка, автора сейчас не вспомню. Но Зыков так смешно ее придумал, с актерскими этюдами, что потом в очередях мамы говорили – какая хорошая сказка в театре получилась.
-Увы, такие слова о сказках сегодня услышишь нечасто…
            -В том-то и проблема! Я вообще не приемлю отношение к сказкам как к низкому искусству – это высочайшее ханжество. Да, в те же новогодние праздники артисты уставшие, мы играем по три спектакля в день – но причем тут дети? Они ведь пришли в театр в ожидании праздника – как можно их обмануть? Если мы будем работать кое-как – нелепо надеяться, что, став взрослыми, они придут в театр. Мы сами себя надуриваем,  играя взрослые спектакли серьезно, а детские вполсилы. В сказке обязательно должно быть волшебство.
-А в роли Деда Мороза выступать приходилось?
            -Ну как же без этого – до сих пор «морожу»! И, как и в театре, работаю честно, с полной отдачей. Могу отказаться выступить на корпоративе перед взрослыми, а к детям всегда иду с удовольствием. У них сам многому учишься – реакции какой-то неожиданной, непосредственной. Иной раз даже не знаешь, что им ответить.
-Вам не кажется, что современные дети в Деда Мороза уже не верят?
            -Мои дети верят. Я работаю в основном для ребятишек 4-7 лет. Могу, конечно, и для старшеклассников выступить, и там без провокаций порой не обходится. Но я знаю, как на это реагировать. Однажды, помню, стоит пацан, кидает реплики вроде «Что ты нам принес, борода из ваты?». Спрашиваю: «Кто это сказал? А, Юрочка! Какой умный мальчик! Давайте похлопаем, чтобы Юрочка вышел из зала – он не хочет веселиться, не хочет быть пингвином. Давайте похлопаем!» (Смеется). Все вокруг завелись, начали хлопать. Парень покраснел, но пришлось уйти – а что ему еще оставалось? Я не обижаюсь, не лезу в бутылку – мол, что это такое, я же Дед Мороз! – просто отвечаю в таких случаях с юмором, абсолютно не зло. И это срабатывает.
-В начале нашего разговора вы стали рассказывать про «Вишневый сад», но мы как-то плавно переключились на футбол. А хотелось бы глубже понять, что именно перевернула в вас роль Лопахина.

            -Вы знаете, мне многие потом говорили, что по школьной программе помнят Лопахина как мерзкого человека. А в нашем спектакле он не мерзкий, просто до безумия любит Раневскую! И вишневый сад он покупает, чтобы подарить его ей. У нас есть сцена, где после покупки сада я хватаю Нину Валенскую, мы с ней танцуем, и я ей говорю: «Настроим мы дачи, наши внуки и правнуки увидят тут новую жизнь!» Падаем, задыхаемся оба – так страстно я ее хочу в этот момент. Но она встает и спокойно отходит. Все уходят, я остаюсь один, нюхаю ее флакон с духами в отчаянии: «Почему не послушали, ну почему? Все, поздно». Ну какая Варя, скажите, может быть после такой женщины?! Раневская пожалела Лопахина, которому отец в детстве разбил нос, - и все, другую он любить уже не может! Но мне до нее не дотянуться – мы слишком разные, нам никогда не быть вместе. Я земной, а она живет эфемерно. А если бы все вдруг случилось, это были бы два несчастных человека. Прожить такое переживание на сцене – настоящее счастье.

Лада Шебеко